Алеша подобрал на берегу прут, выброшенный морем, ободрал кору и, постукивая прутом о землю, пошел на вест (Вест – запад.). Взошел на узкую полосу осушки – оголенное отливом прибрежное дно со скользкими от водорослей камнями. Рачки, не успевшие сползти вместе с водой, теперь зарывались в ил и песок.

Было тихо и в городе, и на море. Спали люди, спали корабли – от огромных ракетоносцев с широкими ушами локаторов, до баркасов, торпедоносцев, катеров. Длинные, до половины спрятавшиеся в воде подводные лодки, как спящие аллигаторы, приткнулись к пирсам с черными от мазута сваями.

Ослаб и улегся на покой где-то в сопках ветер. Притихшее море еще зыбилось, но лениво, нехотя; поверхность его разглаживалась, и в нем теперь, дрожа, отражалось небо с поблекшими красками и слегка приглушенным светом. Только в самом зените оно зеленело, точно вобрало в себя цвет воды, сопок, тундры. На нордовом(Норд – север.) горизонте, над самым солнцем, как бы прижимая его, лежала дымчатая стальная полоса, похожая на корабельный двухлапый якорь. Увеличенное ночью солнце не такое яркое и лучистое, когда посмотришь на него – не режет глаза.

Город с домами и причалы с кораблями вскоре скрылись. Дольше всех виднелся дом на сопке, где живет старый одинокий моряк. Алеша остался один на один с морем, небом, в безлюдье и тишине, какой-то неземной, будто попал на чужую пустынную планету. Тут ни людей, ни их следов, только дикие берега, сопки, море, седые мхи – все такое же, как и тысяча, миллион лет назад, а может, и больше, когда вообще не существовало человека. И возникало ощущение, что он, Алеша, первооткрыватель этих мест, где не ступала нога человека.

Идти по побережью было легко, усталости не чувствовалось, стало даже жарко, и Алеша снял и зажал под мышкой курточку. Море совсем успокоилось, отлив затихал. Порой ветерок, очнувшись, прорывался к морю – теплый и сухой – с материка, рябил зеленую гладь моря и гнал рябь далеко от берега… До губы Чаячьей Алеша шел дольше, чем предполагал – часа два с половиной.