Наконец Алеше повезло. Каблуком выбил винтовочную обойму. Пять позеленевших патронов, сцепленных пластинкой, точно сросшихся – так их сцементировала ржавчина. Пять непрозвучавших выстрелов, невыпущенных пуль.

Больше он копать не стал. Сел на островок мягкого ягеля, долго вертел в руках обойму, не решаясь разъять ее. Так целиком и спрятал в куртку. Обхватил руками колени и смотрел на море.

Боль и тревога наполнили грудь. Ему было невыносимо жалко матросов. Точно он сам был среди них, делил с ними все поровну: жажду и страшную усталость, боль и раны, жизнь и смерть. Делил до конца, не выгадывая для себя ничего… Вот только неизвестно ничего о последних минутах десантников. Кто о них расскажет? У кого спросить? У этих валунов, которые безучастно глядят, как мимо них проходят тысячелетия, и молчат?.. Ничего они не расскажут.

Вялость, сонливость овладели им, расслабилось тело, голова затуманилась… И вдруг как бы на экране предстало перед глазами все то, что Алеше так хотелось увидеть: последние минуты десантников… Нет, они не сползли мертвые на дно траншеи, они вошли в море. Стоят в воде, окровавленные, израненные, но живые, обнявшись, поддерживая друг друга. Черные ленты бескозырок трепещут и громко хлопают на ветру, как пистолетные выстрелы. И хотя ни гранат, ни патронов не осталось, только ножи сверкают в руках, враги не отваживаются подойти поближе. Фашистов пропасть, наступают цепью, подбадривают сами себя:

«Айн-цвай! Айн-цвай!» Хотят взять моряков живыми. Уже близко они, уже рядом…

Спасло своих сыновей море. Оно поднялось девятым валом, подхватило матросов и унесло далеко от берега. И матросы не утонули, а пошли по волнам, над морской бездной. Взявшись за руки, они уходили к горизонту, похожие на огромную черную птицу. На ветру трепетали ленты бескозырок. Они напоминали крылья…