Серёжа долго ждал, когда снова потеплеет. Холод угасал медленно, но всё-таки угасал, откуда-то опять пахнуло теплом. Теперь воздух казался горячим, сухим, накалённым — таким, каким был в классе. Серёжина парта стояла недалеко от печки, и, садясь за неё после утренней поездки по озеру — от дома отдыха до школы было километра три, — Серёжа всегда чувствовал струившееся от неё тепло.

Под потолком горели четыре лампочки, потому что на улице было темно. И только уже на втором уроке в широких окнах класса появлялись тусклые жёлтые лучи солнца и начинали подтаивать морозные узоры на стёклах.

Наклонив голову пониже к парте, Серёжа мог видеть в проталинку всё, что делалось на улице. И вот он увидел, что серединой улицы, проваливаясь в сугробы, шёл дядя Гриша и на вытянутых руках нёс что-то длинное, белое. Серёжа никак не мог различить, что это такое, но он и так почему-то догадывался — несёт дядя Гриша накрытый полотенцем именинный пирог, который подавала на праздничном блюде тётя Аня.

Во всей этой картине было что-то необыкновенное. Но Серёжа не мог понять, в чём дело, почему картина ему кажется необыкновенной. Он долго ломал голову, пока не догадался: а руки-то у дяди Гриши две! Ведь он однорукий, откуда же у него взялась другая рука? А дядя Гриша точно знал, о чём думает Серёжа: он вынул из-под полотенца одну руку, показал Серёже, потом вынул вторую и тоже показал. Почему не упал пирог? Ведь его никто теперь не держал?

Серёжу взяла оторопь, стало не по себе. Он отвернулся от окна и стал смотреть на учителя Якова Ефимовича. Но за учительским столом, сказалось, сидел не Яков Ефимович, а директор дома отдыха Константин Васильевич. Директор строго смотрел на Серёжу: «Мальчик, нельзя смотреть в окно!»

Голос был скрипучий, пронзительный, а Серёже хотелось, очень хотелось посмотреть в окно, узнать, что случилось с пирогом, плавал ли он по-прежнему в воздухе или всё-таки упал на землю? Мальчик попробовал повернуть голову, открыть глаза, но что-то ему мешало.