Старушка со вскинутыми руками застыла на месте. Она не понимала, почему это мальчишки на нее рассердились.

"Притворяется,-решил Колька.-И вправду шпионка, видать..."

- Вы шо, сынки? Шо вы... повытрищалисъ на меня?

- А ты что говоришь, а? Ты что это о революции говоришь? - закричал на нее Сашка, забывая о вежливости и правилах поведения.

- Вы... наверно, богатая? - спросил ее Колька. - Что против революции выступаете?

Старушка усмехнулась запавшим ртом, глаза ее наполнились слезами. Она махнула черной и корявой, как ветка акации, рукой:

- Та какие мы там, сынки, богатые... Голь мы! Перекатная... Гаврила мой, младший сын, в Ростове работал, а теперь вот, после германского хронта, когда голод придавил, в свой хутор с семьей вернулся... Я за то, шоб тихо в мире було, шоб мою семью не изничтожили. Расказаченные мы. Раньше, при мужике моем, мы в казаках ходили, быков, хозяйство имели, а теперь, окромя хаты-завалюхи, ничего. Конь, правда, строевой еще у сына есть, это для стражений. К людям мы работать нанимаемся Как босяки какие-нибудь, иногородние.

- А отчего ж так случилось? - спросил Колька, догадавшись, кто им встретился: "Да это же мать Гаврилы Охримовича, баба Дуня". Чтобы окончательно удостовериться, спросил:

- Почему у вас землю отобрали, за что?

- Та из-за Охрима моего, мужа, будь он неладен!.. "Точно!.. Баба Дуня, она это!"

- Прости мою душу грешную, шо о покойнике так приходится говорить, перекрестилась старушка и продолжала, заглядывая Кольке и Сашке в лица: Сердобольным он у меня был, жалостливым очень... Хороший человек. Их, понимаете, сынки, - наших казаков с хутора - усмирять ткачей бросили. В девятьсот пятом это. Они бунтовать собрались, а мой болящий-то, Охрим, начал у казаков нагайки выхватывать, не давать бить безоружных. Ну, а наши ж хуторские - скаженные! - на него. От тогда-то он и сашку выхватил, вместе с ткачами на казаков бросился. Те - с булыжниками, а он - с сашкой.