- Ну и правильно поступил ваш Охрим! - брякнул Сашка. Он еще не догадывался, кто им встретился. - Значит, он действительно у вас был человеком хорошим, если на защиту пролетариата стал.

- Так-то оно так, коне-ешно, - печально согласилась с ним баба Дуня. Бить беззащитных, голодных - кто ж на такое сможет смотреть спокойно... Зверь кроме, не человек... Только нужно и о своей семье думать, о своих детях. А их у меня четверо было, сынов-то: Тарас, Степан, Остап, Гаврила... А тут еще земли лишили. Охрима в Сибирь сослали, на каторгу. Пришлось моим сынам идти в работники... Протопал Охрим дорогу своим детям в Сибирь. Два сына старших потом за бунт там сгинули, они уже здесь, в хуторе, на богатеев руку подняли. Два младших в город ушли пролетарьятом, Гаврила вот только с семьей вернулся. А какие работники росли! Дубки! Выкорчевали мою семью, разлетелись мои дети по белу свету, разорено наше гнездо... Вот так, сынки!.. А теперь вот за младшего сына боюсь, за Гаврилу... Да и как не бояться, когда в девятьсот пятом красным в хуторе один Охрим был, а теперь, считай, полхутора. Сколько ж это сирот будет?

- Значит, уж теперь-то победят! - уверенно сказал Сашка.

Баба Дуня посмотрела на его рыжие вихры, задержала взгляд на синяке и ничего не сказала.

Шли молча.

Хутор был уже близко, оттуда тянуло запахами горьковатого дыма, парного молока, свежеиспеченного хлеба. Слышалось мычание коров, тявканье собак. Какая-то из дворняжек заливалась лаем.

Перед хутором выгон был так вытоптан, что уже ничто не росло. А по кругу дорогу загораживали заборы, рвы, насыпи.

- Скачки завтра будут, - сказала баба Дуня. - Праздник же, спас, яблоки с медом будем есть.

- Когда-когда скачки? - всполошился, останавливаясь, Сашка.

- Завтра, - ответила баба Дуня, вглядываясь в растерянные лица мальчишек. - А шо?

- Да так... Это мы так, к слову, - разом заговорили Колька и Сашка и, чтобы отвлечь бабу Дуню, спросили: - Что вы на кургане высматривали?