Забегаю внутрь. Жду. Сердце снова отвлекает от мыслей, гулко толкая кровь. Где-то наш Ильич? Что-то поотстал.

Чу, шаги. В проеме появился Ленин, ткнувшись рукой в косяк и тяжело дыша: сидячий образ жизни явно не пошел здоровью на пользу. В другой руке бритва и злая усмешка на лице.

- Дяденька, помилуйте! - вскрикнул я жалобным детским голоском. Пустил слезу - настолько вжился уже в свою роль.

Будущий вождь мирового пролетариата устало отер рукавом пот, скопившийся в складках большого лба, и прохрипел, шагая внутрь амбара:

- Поздно, мальчик. Революция должна быть безжалостной к врагам.

- Hу дядечка Ленин, ну пожалуйста. Hу ради Бога, - настаивал я, пятясь назад.

- Бога? Что? - рассмеялся Ильич. - Мне всю жизнь про него талдычили - и в гимназии, и дома, а я его так ни разу и не видывал. Где он? Здесь? Бог, ау! Может, там? Ты сам-то его видел, мальчик?

Hастал черед улыбаться мне. В полутьме обнажая желтые зубы. Пора, наконец. Show must go on. Да будет свет! И гребаный инглиш, и гребаное задание, ради которого я здесь - в этом человеческом теле на этой человеческой Земле...

И я вознесся. Hе рассчитав ускорение и чуть не стукнувшись головой о балку. Черные стены амбара окрасились золотом, сквозь нимб надо мной били во все стороны лучи. Дешевый прием, но работает всегда безотказно.

Владимир Ильич снова опешил - как тогда в саду, - бритва скользнула из ослабевших пальцев, выпучились глаза, разверзся рот и подкосились ноги. Упав на колени, он выкрикнул:

- Верую!

И перекрестился. Трижды. И лбом о землю.

- Свят-свят! Прости меня, Господи, что не узнал тебя сразу. Hе ведал я, что творю.

И снова перекрестился.

Повисев для важности в воздухе еще несколько секунд, я выключил иллюминацию, спустился вниз. Подошел к дрожащему человеку, благоговейно и с трепетом внимающему мне.