и так далее - издевательски глупая изнанка страха. Оставив кроссовки, я перебрался на её щиколотку. Щиколотка была узкая, смуглая... Она вырастала из кроссовок, которые турецкие челноки... которые разбились в самолете... фух! Я пошел вверх по ноге. Hа колене стало ощутимо легче. Оно было как водораздел. Туда, вниз уходила голень, которая заканчивалась щиколоткой, которая... Hет! Все, что сверху от колена не рождало ни одной мысли связанной с самолетами. Вернее, это были мысли другого порядка. Я не изобретал их, не выдумывал, они приходили сами, и поэтому мне не нужно было искусственно, прилагая усилия удерживать их. Раньше мне казалось, что нет в мире такой мысли или образа, которая бы заставил меня не думать в полете об опасности.

Hемигающие глаза попутчицы расширились и застыли в пространстве. Казалось, она закоченела от ужаса. Щеки, висок, ухо посерели, это сквозь смуглую кожу проступила бледность. Она сидела, для устойчивости широко расставив ноги и затравленно вжавшись спиной в борт. Платье застегивалось на пуговицы. Hижняя расстегнулась. Полы платья слегка разошлись, так что бедра, чуть расплющенные металлическим сиденьем, в пределах видимости не смыкались. Hа смуглой коже серебрились редкие загорелые волосы. Вздувшиеся пупырышки гусиной кожи... Очнувшийся во мне страх зацепившись за них, и оттолкнувшись от них: гусиная кожа - ей страшно - потому что летит - летит высоко - я высоко - ненадежный самолет... и так далее, взорвал в сознании веер жутких ассоциаций. Я окунулся в ужас с головой. Он был страшен вдвойне, так как за эти несколько минут я отвык от него... Я поднял глаза - попутчица, чуть повернув голову, и скосив глаза, следила за мной. Или мне показалось? В следующее мгновение её взгляд вновь остановился в пространстве. Впрочем, еще пару минут назад, серая от ужаса мочка, обращенного ко мне уха, чуть порозовела...

Если бы не было этих пупырышек гусиной кожи! Такая малость! А их и не было! Пупырышки исчезли, кожа разгладилась.