Я чуть не оглох. Вскочил. Кубарем скатился по лесенкам и вылетел на лужайку, будто мячик. Но и тут опоздал.

Уже все наши бежали гуськом на зарядку — вниз, под горку, на сырой от росы луг. Там покачивался в безветрии редкий туман и одиноко зябнул средь кочек и мокрой травы толстый и пожилой, небритый баянист Вася — сонный, в мятом пиджаке наг голое тело. Видно, он тоже проспал и тоже спешил, одеваясь… Под ним дёргался и всё норовил завалиться табурет: две ножки на кочках, а ещё две — на весу, в воздухе…

Сонный Вася жмурился и ёжился, и всё хотелось ему вынуть босые ноги из прохладной с ночи травы, поставить их на перекладину шаткого табурета. Но и табурет сейчас же, и сам Вася, и вся музыка его: заикающийся, то писклявый, то басовитый марш, — всё кренилось, к нашему удовольствию, набок… «Ах, если бы он хоть разок сверзился вместе с баяном!»

Но Вася, к нашему разочарованию тут же просыпался и умело, как мотоциклист на остановке, выставлял в сторону падения ногу и ловил на лету равновесие. Видеть это со стороны было всегда увлекательно и забавно.

Я бежал, я догонял отряд. И некогда мне было заметить, что напялил я впопыхах свою знаменитую одежду задом наперёд. Ночью-то темно! А утром где же мне было успеть увидеть, если я только проснулся — и сразу надо бегом, бегом… Короче говоря, ничего я и не заметил. И даже тогда, когда захохотали они у меня за спиной, и тогда я долго ещё не понимал, в чём дело. Нет, в ту минуту я был только рад, что вожатый наш, Гера, ничего не сказал мне про опоздание и не «вкатил» по своей любимой привычке «пять шелбанов каждому барану, который чего-нибудь нарушит».

Про «шелбаны» — так называл наш Гера щелчки, об этом ещё впереди будет, а сейчас я только чуть-чуть расскажу…

Ему запретили нас щёлкать.

Сам Партизан приходил для этого в наш домик, то есть это начальник лагеря или, ещё его называли, Нога: он инвалид и ходит на протезе. Он пришёл, устроил собрание отряда на веранде. За мамой Карлой кого-то отправил и Гере прямо при всех при нас так и сказал: