— А я, я тут вспомнил, что сказал обо мне однажды Спартак. Он с мамой Карлой разговаривал, а я мимо шёл. Прошёл и почему-то оглянулся. Вижу: и они на меня смотрят, и позвали меня к себе, и…

— Это тот самый мальчик, он рисует… — сказала Полина Спартаку. — Он в первый раз у нас и всех дичится. Не знаю, что с ним делать… Ты ведь рисуешь, кажется? Да? Мальчик? Что ты?

— Нет, не рисую, — ответил я грубо, — я малюю. — Потому что сама же она видела, как я рисовал, и хвалила даже, а теперь спрашивает зачем-то…

Спартак улыбнулся, и я этому втайне обрадовался.

— Очень противно, когда вот так грубят, — сказала Полина. Она обиделась.

— Да он на всякий случай, как ёжик, — объяснил ей Спартак, — иголки свои выставляет.

А мне он сказал вот что:

— Знаешь, хамить — это уж совсем… Представь, твоей матери при тебе нахамил бы кто-нибудь — как бы ты на это, а?

— Извините! — сказал я Полине. Мне стало стыдно. Что значит «нахамить», я понимал и смутился.

А мама Карла вдруг неожиданно улыбнулась и сделала рукой — ладно, мол, хорошо. А Спартак сказал:

— Хорошо. Вижу, ты в самом деле понимаешь. Так вот послушай, что я тебе хочу сказать. Ну, допустим, дразнят тебя. Знаю. Тебе обидно. Согласен. А что делать? Просить всех и каждого, чтобы не дразнили? Как ты это себе представляешь?

— Я не знаю…

— Ага. Вот и я тоже покамест не знаю, но на твоём бы месте, понимаешь, я бы плюнул на это дело. Надо же как-то перебороть! Дразнят, и пёс с ними! На своей обиде верхом ты далеко не уедешь. А в футбол играешь? — спросил он вдруг и без перехода.

— Играю. Я у нас во дворе на воротах стоял…

— Может, тебе форму выдать?

— Нет. Спасибо.

— Ну тогда давай собирай в вашем отряде команду, а то наши уже тренируются. Под нолик обставим, если у вас сыгранности не будет… Это дважды два — факт!