Колдун сидел у камина в одной из комнат южного крыла замка. Всё вокруг было покрыто пылью, паутиной и терпкой, припорошенной временем печалью.

— Уходи, — сказал он девочке.

— Но ведь вы даже не знаете, что я хотела вам сказать!

— Я всё знаю. Уходи, — он оказался вовсе не старым на вид, безбородым и совсем не злым, а скорее уставшим от всего на свете. Колдун сидел в ветхом кресле перед тускло горящим камином и, не отрываясь, смотрел на огонь серыми глазами без ресниц. Огонь медленно умирал и всё никак не мог умереть по-настоящему.

Дочка мельника подошла совсем близко к камину и поворошила угли кочергой. Длинные искры задрожали над ними, покружились в призрачном танце и пропали в дымоходе.

- Вы не можете знать всё. Мир меняется каждый миг.

Колдун посмотрел на девочку и тяжело вздохнул.

— Этот мир не меняется, и ты это знаешь. Ты — дочка мельника и пришла пригласить меня встретить рождество с тобой и твоим отцом.

Он снова вздохнул, снова уставился на огонь:

— Я не тот, с кем радостно будет встретить Рождество. Я злой, угрюмый и нелюдимый. Я не хочу никого видеть, и никто мне не нужен.

— Но почему вы такой?

— Да потому что я и не могу быть другим. Уходи, — в третий раз произнёс колдун, поднялся с кресла и, подойдя к стоящему у стены столу, принялся листать какую-то свою колдовскую книгу.

Дочка мельника посмотрела на пол. В вековой пыли были чётко отпечатаны все её следы — от двери до камина, и все следы колдуна — четыре свежих отпечатка от кресла к столу.

— Вы хоть иногда встаёте со своего кресла? — спросила она.

— А вот это уже не твоё дело, — ответил колдун.

Девочка пошла прочь из комнаты, но на пороге остановилась и сказала:

— Вы говорите, что всё знаете. Скажите, кем была моя мать?

Колдун по-прежнему стоял у стола.