«Не схожу! Не подмету!» – сигнализировал Котя старушке.

И та отвечала.

– Он больше намусорит, чем уберет.

Было похоже, что Котя и тетушка находятся в тайном сговоре.

Тогда мама шагнула вперед и с отчаянием сказала:

– Тетушка, дорогая, не можем же мы взять мальчика на фронт!

А папа, для убедительности, протянул мандат с лиловыми печатями. Но старушка даже не взглянула на этот серьезный документ.

– В другой раз! – решительно сказала она. – А теперь извините и увольте. Ты уж не обижайся на старую тетку, Ксаночка.

Когда удрученные отказом Котины родители покидали тетушкин дом, Котя оглянулся. Тетушка победоносно смотрела вслед уходящим. Котя кивнул ей на прощание и закрыл дверь.

Спустя некоторое время «Петр и его свита», прошагали по Морской улице и остановились у дома с кариатидами – могучими каменными женщинами, которые на своих плечах держали массивный балкон. Женщины-кариатиды загадочно улыбались, словно были свидетельницами заговора с тетушкой и полностью поддерживали Котю.

– Здесь! – сказал отец, и это слово прозвучало, как команда.

Все остановились. Повернулись. Вошли в подъезд.

На третьем этаже, у дубовой двери, на которой висела потемневшая медная табличка с надписью: «Артист императорских театров Петр Иннокентьевич Пархоменко», отец дернул за бронзовую шишечку, и где-то в глубине тонко зазвонил колокольчик. Гостям долго не открывали. Наконец послышались шаги. Щелкнул замок, и дверь медленно отворилась. На пороге стоял тучный кудрявый мужчина в бархатном, давно не стиранном халате. В руках он держал тарелку и ложку. Артист императорских театров стоя ел суп.

– Здравствуй, брат! – воскликнул он трубным голосом и тут же отправил ложку в рот.

– Здравствуй, брат! – отозвался Николай Леонидович. – Ты с утра пораньше ешь суп?

– Не ем, а рубаю! – Артист вытер рукавом халата рот и захохотал. Его смех отозвался в парадном, как раскат грома. – Прекрасное изобретение революции – суп «карие глазки».