Кисель с обширной свитой привез королевские подарки. Потянулись застольные переговоры. Поляки стали очень уступчивы. Соглашались амнистировать и включить в реестр 15000 бойцов, разрешали казакам жить пограничным грабежом, и т.д. и т.п. Но по мере провозглашения тостов стали вспоминаться недавние обиды, и польские делегаты помышляли уже не о заключении мира, а, как бы убраться поздорову и хотя бы выручить пленных.

Вокруг творился беспредел. По городам потоками лилась кровь — резали всех неправославных от шляхты до черни, от младенцев до старцев. Да что там! Покойников выкопали на киевском кладбище, привязали к крестам, в руки им вставили католические книжки. Людей сажали на кол. Объявили поголовную мобилизацию, не желающих становиться в строй топили. И делал это не Хмельницкий, — он в это время занимался внутренними разборками и прятал в огороде золотишко, — это делалось само по себе, по обычной русской привычке. Ну, южно-русской, если угодно.

Наступала весна 1649 года, народ, заскучавший за зиму, поднимался гулять по зеленой травке. Более 1000 бандитов окружили Киев и начали погром. Жгли католические монастыри, грабили всё подряд, на спор охотились по улицам за шляхтой — за день настреляли три сотни дворян, посадили на лодки больше сотни женщин, детей и ксендзов и перетопили в Днепре.

Затем и основное казачье войско село в седло. Все лето провели в позиционном противостоянии под Збаражем и Зборовском. Казаки, в общем-то, одолевали. Но тут поляки воспользовались дипломатическим искусством. Они подкупили крымчан миром и обещанием дани, напомнили о личной милости покойного короля к хану Исламу, когда тот был в польском плену. Ислам сразу вступил в переговоры. Хмельницкий оказался на грани поражения и присоединился к торгу. В результате переговоров получилось следующее: