В сущности, я был не совсем прав, заявив, что в своем укрытии избавился от начальства. Каждый понедельник ко мне наведывался мой шеф Трендафил Славков, бывший старшина-сверхсрочник, очутившийся после увольнения в запас в объятиях гражданской безответственности. Поначалу, талдычил он, потягивая виноградную ракию и понося меня на чем свет стоит, так как в его глазах я был симулянтом, и он ни на грош не верил ни мне, ни тому, что я в жизни не брал в рот спиртного, а он совершенно точно знал, что рецидивисты упиваются в стельку — так вот, говорил он мне, поначалу мирная жизнь ошарашила его Он всей душой воспротивился царившим в ней порядкам, потом прозрел и понял, что у людишек без униформы не жизнь — а разлюли малина. Знать не знают ни о каком уставе, ни о какой муштре, и так до самой смерти. А он осел и болван — всю жизнь ходил по струнке, и даже снимая на ночь носки, и те вытягивал в струнку.,

Трендафил Славков покидал меня в обед того же дня, вылакав всю ракию, загодя припасенную для него. Отдавал свои ценные распоряжения и уходил со словами, что он страшно занят. Я узнал, что в городе, до которого было три часа пешего ходу, он разводил свиней. В избушку он заскакивал раз в неделю, а иногда и через две, за что и получал зарплату начальника участка.

Отношение Трендафила Славкова ко мне строилось не столько на базе данных, полученных из тюрьмы, сколько на информации о моем социальном происхождении. Весть о том, что я окончил французскую гимназию, он принял стоически, но узнав, что моя сестра учится

в консерватории, Трендафил Славков просто взбеленился. Я, кричал мой начальник, сплевывая на пол избушки, всю жизнь тянул солдатскую лямку, с уставом вставал, с уставом ложился, не то что некоторые, распевавшие французские шансонетки и воображавшие, что здесь им будет устроен курорт Солнечный берег, в то время как Трендафил Славков несет свою службу, выполняет свой долг перед республикой.