Мы перетаскивали бревна и пели. И хотя я заметно фальшивил, настроение у меня было чудесное. Потом мы затопили печку в избушке, и я рассказал им о Спиридоне Благунове. «Он был джентльменом, — сказал я им, — нежным, деликатным человеком. Не любил грубости. Может быть, он избавился бы от своего порока, если бы сильно полюбил кого-нибудь. Одинокому человеку обязательно надо сильно любить кого-нибудь…» Я рассказывал им о своем сокамернике и сам проникался жалостью

.^Спиридону: он и вправду был… только не волком, а человеком-одиночкой, великим одиночкой. Ему некому было мстить, но он воевал со всем миром… почему же?

— Ну, вам пора, — оборвал я свой рассказ. — Уже поздно.

Зимние дни коротки, детям действительно пора было уходить. Я попрощался со всеми за руку, они спросили, могут ли навещать меня, и я, конечно, разрешил им. Даже посоветовал прийти в субботу, после того, как отбудет мой начальник. И пообещал рассказать им, как он поведет себя, увидев бревна под навесом.

Само собой, я от всего сердца поблагодарил этих мальчишек и девчонок за то, что они помогли мне перетащить все эти бревна. Мне самому было интересно посмотреть на то, как округлятся в пятницу глаза моего шефа.

И они округлились, да еще как! Он вытаращился, как жаба, и онемел от изумления.

— Ты… — спросил он.

— Я! — подтвердил я.

Подобно слепоглухонемому он протянул руку к бутылке с ракией. Даже не налил себе в стакан, а принялся хлебать водку прямо из горлышка. Видно, никак не мог прийти в себя.

— Ты? — спросил он.

— Я! — подтвердил я. — Не найдется ли для меня еще какой работенки?

Трендафил Славков вытер пот со лба. Было заметно, что ему не по себе.

— Для меня, — говорю, — выполнить подобное задание вообще не проблема. Знаешь, шеф, мне очень приятно решать подобные задачи. За работой я даже пою! А иначе бы умер со скуки. Такой уж я уродился.