Винни спала, свернувшись калачиком под старым отцовским пальто. Она уткнулась лицом в подушку. Мать посмотрела на худенькую шейку девочки, на ее руку, которая высунулась из-под пальто. В комнате было холодно. Мать поднесла к губам холодные пальцы девочки и стала часто дышать на них. Та не просыпалась.

— Винни, — тихо позвала мать, — Винни. — Девочка во сне потянула к себе руку и спрятала ее под пальто.

— Энн! — сказал отец из-за занавески. — Пусть она сегодня не идет. Видишь, какой дождь?

Мать ничего не ответила. Она осторожно стянула пальто, служившее одеялом, и, приподняв девочку, посадила к себе на колени.

— Энн, — снова послышался голос из-за занавески, — слышишь, что я тебе говорю?

Женщина молчала. Вчера вечером в порту стал на причал большой пароход, нельзя было упускать случая.

— Винни, — сказала она, — уже совсем светло. Надо вставать.

В доме никогда не говорили девочке, что она должна итти просить у моряков. Об этом не упоминали ни в одном из маленьких кирпичных коттеджей. Но дети сами знали свое дело.

Мать надела на девочку большую шерстяную кофту. Кофта, много раз чиненная, едва держалась, дыры зияли на груди и возле пуговиц. Потом она посмотрела в окно, на струи дождя, стекавшие по стеклу, и надела на девочку кожаную куртку, которую носил отец, когда был моряком.

Винни совсем проснулась и смотрела на мать большими серыми глазами. Женщина стала растирать холодные ноги ребенка. Всё-таки в доме было очень холодно. Печку топили углем, но уголь стоил дорого, и дети с ведром бегали вечерами на железнодорожную станцию собирать гарь из-под паровозов. Взрослых за это штрафовали, а детей только прогоняли, и они, разбежавшись при виде сторожа, снова возвращались к железнодорожной линии, как только он уходил.

Отогрев ноги девочки, мать достала из-под кровати башмаки. Отец вышел из-за занавески сутулый, небритый. Он присел к столу и молча смотрел, как мать одевает девочку. Потом подошел к окну и стал смотреть на улицу.