- А что толку, - сказал я. - Уйдет, а завтра снова придет.

- Ну, завтра… Кто там знает, что завтра будет.

- Глупо, - сказал я.

- Нет, не глупо, - упрямо повторил Генка. - Света не будет, родителей пока нет…

- Ну, заладил, как пономарь. Вот мне папа недавно одну интересную штуку рассказывал. Раньше, давно, при царе еще, преступников не только на каторгу отправляли, но и ко всяким телесным наказаниям приговаривали. Так вот, писатель Достоевский вспоминает такие случаи, когда каторжники перед самой экзекуцией из тюрьмы бежали или еще какое-нибудь преступление делали. Прямо там, в тюрьме. Пусть, значит, снова следствие будет, суд будет, только чтобы оттянуть эту самую экзекуцию.

- Зачем это ты мне все говоришь? - с подозрением спросил Генка.

- А затем, - сказал я, - что ты мне этих самых каторжников напоминаешь.

- Да отстань ты со своими каторжниками! - разозлился Генка. - Подумал бы лучше, как выкрутиться.

- А чего тут думать, - сказал я. - Хочешь, чтобы свет в квартире погас? Пожалуйста. Вывинти пробки - и все дела.

- Гений! - сказал Генка и просиял. - Фарадей! Так мы и сделаем. Света нет, родителей нет, она и уйдет. Ну, чего ей без света сидеть.

Я понял, что Генка вбил себе в голову эту дурацкую идею и что никакими силами ее теперь оттуда не вышибешь.

Через десять секунд света в квартире не было.

- Темно-то как, - сказал Генка.

- Темно, - согласился я.

- Это хорошо, - сказал Генка. - В такой темнотище долго не усидишь.

И тут раздался стук в дверь. Генка, робея, пошел открывать, а я остался в комнате.

- Дома родители? - услышал я металлический голос Ирины Васильевны.

- Н-нету, - заикаясь ответил Генка. - С работы вот еще не пришли.

- Ничего, я подожду. Я никуда не тороплюсь. И включи же наконец свет!

- И свету нету, - сказал Генка. - Прямо сейчас взял вдруг и погас. Пробки, наверное, перегорели. Или это… напряжение куда-нибудь упало.