Вася побежал к другой сосне, но и она будто сошла с места и встала на пути, набив ему новую шишку. У третьей сосны повторилась та же история. Тут Вася сказал самому себе:

— Спокойно, Вася, надо изменить тактику.

Вася спокойно огляделся, и всё вокруг успокоилось. И сосны стояли спокойно, как нормальные деревья.

«Влезу-ка я на сосну, — решил Вася, — а спущусь с обратной стороны ствола: и, может быть, так выберусь из этого заколдованного места».

Вася осторожно подошёл к сосне. Сосна стояла спокойно, не двигалась. Подпрыгнул, схватился за ветку, подтянулся, полез. Пока лез, смотреть по сторонам было некогда. Но когда долез до вершины и осмотрелся, то… «Я увидел совершенно незнакомую местность», — написал он после в своём отчёте.

И действительно в той стороне, где извивалась Вертушинка, текла теперь большая полноводная река. А там, где их отряд только что вышел из леса, тоже виднелся лес, но намного выше и гуще того леса.

— А у, ребята, где вы-ы?! — закричал Вася. Но ему ответило только эхо. И странное эхо: Вася кричал звонким, высоким голосом, а эхо ответило грохочущим басом:

— Де-вы, евы, вы, вы, вы!!! — и Васе захотелось плакать.

«Сейчас зареву, — подумал Вася, — вот сниму галстук, чтоб не позорить, и зареву!»

Он и в самом деле снял свой пионерский галстук, повесил на ветку и… нет, не от страха, конечно! В своём отчёте он специально это подчёркивает: «Плакал я от обиды, а не от страха». И почему бы нам ему не поверить? Ведь и правда обидно: отряд, может быть, уже пришёл в лагерь, ребята сидят за столами под навесом, уплетают блинчики с вишнёвым вареньем (они были обещаны по случаю воскресенья), а тут сплошные синяки и шишки.