Можно рассматривать смерть иначе, оптимистически. “Слава тебе, сестра моя, смерть”, – говорил Франциск Ассизский. Но для него это было так потому, что он принципиально считал, что человеку нужно обязательно умереть. Значит, все-таки отсутствие в откровении Нового Завета дуализма – дух и плоть – говорит нам о том, что замысел Божий не в том, чтобы полностью освободить дух от плоти, а в том, чтобы создать совершенное существо, каковым является одухотворенный человек.

Неовиты (есть такая христианская группировка) устраивают на похоронах праздник, ну, чуть не пляшут. Это проявление совсем крайнего оптимизма. Они радуются: человек перешел в Царство Божие, надо веселиться. А то, что мы разлучаемся, так ведь на время разлучаемся. Это совершенно справедливо: ясно, что мы догоним друг друга. Но что-то здесь не вяжется с духом Священного Писания. Скорее чувствуешь правоту Иоанна Дамаскина в известном песнопении надгробном “Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть”, которое мы поем за каждым отпеванием. Все-таки “плачу и рыдаю” не потому, что он расстается с близкими, – ведь это временно, что уж там особенно огорчаться, – нет: “егда помышляю смерть и вижу во гробе лежащу по образу и подобию созданну нашу красоту, безобразну, бесславну, не имущую вида”. То есть на самом деле происходит какая-то катастрофа, что-то недолжное. Замысел о человеке один, а получается, что он разрушается. Более того, смерть есть величественный момент, и многие люди, которые умирали у меня на руках, они в этот момент видели многое духовное, но все-таки я никогда не мог избавиться от ощущения, что смерть есть победа материи над духом. Она выживает его из квартиры, материя. И дух вынужден покинуть свой дом.