Затем Николай (4 - 5 ноября) попал в объятия Вильгельма в Висбадене, где "новый курс" и безобразовщина вообще почитались лучшим средством развязать войну и где было сделано все, чтобы подновить у Николая впечатление, что "Вильгельм так был дружески расположен ко мне и к России, как никогда". Из Висбадена Ламсдорф двинулся в Петербург, а царь - в Скерневицы, где и прожил месяц, недосягаемый для своих министров в связи с болезнью жены (до 5 декабря). Японские предложения были возвращены Николаем на рассмотрение Алексеева и Розена, и дело совсем выскользнуло из рук Ламсдорфа. На все запросы из Токио он мог только отвечать, что "пока Китай все еще настаивает на своем отказе" от переговоров о "гарантиях", "Россия не может прийти ни к какому соглашению с третьей державой о Маньчжурии", что русский ответ "обсуждается", что царица больна и т.п. Одновременно Алексеев, видимо, решил еще раз понудить Китай к переговорам, и через посредство того же Делькассэ на китайское правительство было оказано соответствующее давление в Пекине, результатом которого было возрождение и в Париже надежды на "возобновление переговоров с Китаем". Англо-французские рычаги, как видим, каждый по-своему, поднимали шансы "нового курса", - и по приезде в Петербург Николай дал распоряжение "продолжить переговоры" в Токио на основе предложений, средактированных Алексеевым. А они снова касались только Кореи, и уступка была сделана лишь относительно соединения железных дорог и выпущена ст. 7 о незаинтересованности Японии в Маньчжурии. Это хотя и являлось уступкой, но далеко еще не было тем, что как будто наметилось у Ламсдорфа в Париже.

Англия толкнула Японию в октябре в Париж, сама получив Николая в Лондон, где машина завертелась, и Бенкендорф мог слушать Лэнсдоуна, сам не входя пока ни в какие объяснения со своей стороны. Париж дал Японии 40 дней дипломатически бесплодной оттяжки. Переговоры описали круг, и все начиналось опять сначала.