"А знаешь ты Власову, монахиню в Борисовке?"
"А что?"
"Да вот, эту фольговую икону перешли ей. Ее имя – Агния. Этойиконой меня благословила ее тетка, когда я ехал в Оптину Пустынь,решившись там остаться. Икону эту я всю жизнь имел как дар Божий".
"Приказывайте, батюшка, – сказал я – все, что вам угодно, –исполню все так, как бы вы сами".
"Да, пока – только!"
"А что чувствуете вы теперь?" – спросил я.
"Да, мне хорошо".
"Может быть, страх смерти?"
"Да и того нет! Я даже удивляюсь, что я хладнокровно отношусь ксмерти, тогда как я уверен, что смерть грешников люта; а я и болезни-торовно никакой не ощущаю: просто, хоть бы у меня что да нибудь болело, итого не чувствую; а только вижу, что силы и жизнь сокращаются...Впрочем, может быть, неделю еще проживу..."
Я улыбнулся. Он это заметил.
"О, и того, видно, нет?.. Ну, буди воля Божья!.. А скажите мнеоткровенно, как вы меня видите по вашим наблюдениям?"
"Я уже сказал вам третьего дня, что вы на жизнь не рассчитывайте:ее теперь очень мало видится".
"Я вам вполне верю. Но вот досадно что во мне рождается к семупрекословие... Впрочем, идите же, отдыхайте – вы еще не спали".
"Хоть мне и не хочется с вами расстаться, но надо пойти готовитьтелеграмму Федору Ивановичу".
"Что ж вы ему будете передавать?"
"Да я все же его буду ожидать хоть к похоронам вашим: все бы оноблегчил мне этот труд, если бы он застал вас еще в живых и принял бываше благословение".
И много, много мы еще говорили, особенно же о том, чтобы расходына похороны были умеренны.
"Да вы знаете, – сказал я, – что я и сам не охотник до излишеств;