— Э! Уроки, уроки… Как ты стараешься всегда настроение испортить. Ему про самодеятельность, а он — уроки. Через это мне даже разговаривать с тобой скучно. Ты все ровно как Сашка. Я ему говорю; «Давай репетировать», а он: «У меня домашняя еще не сделана». И ушел. Стоило его в самодеятельность брать! А я сегодня никаких уроков не делал — с утра репетировал. Сейчас посмотришь. Вот жалко, что зимние рамы вставлены — в окно прыгнуть нельзя. А знаешь что? Давай-ка мы с тобой окно сейчас выставим, и я покажу…

Он куда-то сбегал и принес клещи.

— На. Дергай все четыре гвоздя. А я пока вату из щелей повытаскиваю. Вату какую-то напихали. Зачем? Ишь… не лезет… Бумагу сдирай…

— А твоя мама что скажет?

— А мы потом обратно вставим — вот чудак! И заклеим. Вытащил гвозди? Ладно, ты пока остальную вату подергай, а я на плитку клейстер поставлю. Ты клейстер умеешь варить? Нет? А я умею. Это ерунда. Воду, а в нее — крахмал. И пусть варится, как кисель.

Он убежал на кухню, долго возился там, — чем-то гремел, потом появился опять.

— Сделал все? Выставляй раму.

Пока я вытаскивал раму, он оделся в жакетку, подпоясался полотенцем, нахлобучил на голову вату, которая оказалась не ватой, а париком, и говорит:

— Этот костюм у меня — временный. А на сцене настоящий будет. Теперь смотри: я — Григорий Отрепьев.

Схватил кинжал, страшно замахал им на меня, потом вскочил на подоконник, раскрыл окно и выпрыгнул во двор. Обежав дом кругом, он позвонил в дверь:

— Ну, как? Здорово? Я там Марию Семеновну напугал. Она по двору с маленьким Валеркой гуляла. Слышал, как Валерка заорал? Это он меня испугался! Здорово, а? А потом она как начала ругаться: «Хулиганы!.. К управдому!..» Ну, давай обратно вставлять. Я б еще раз прыгнул, да только во дворе и так небось шум…