Мы поставили раму на место, всунули гвозди обратно в дырки, заткнули щели ватой, только вот бумагой заклеить как следует не смогли, потому что клейстер почему-то не получился: крахмал был отдельно, а вода отдельно, и ни вода, ни крахмал не клеили, хоть мы и варили их до тех пор, пока Вовке не пришло время идти в школу.

Мне нужно было посидеть дома еще один день. Вовка показал мне, что задано, и я ушел.

А назавтра часов в одиннадцать пришел ко мне.

— Все болеешь… Вставай, пляши. Тебе дают роль Мисаила. Послезавтра — репетиция. Артист будет руководить. Настоящий. Из настоящего театра. Только мне вот двойку вчера по русскому поставили. Сашку Рыбкина спросили и меня. Сашке — пятерка, а мне — двойка. Ну, ему, конечно, почему пятерки не получить — зубрила. Вместо того чтоб к ре петиции готовиться, учит. Учит и учит. Я, говорит, только в свободное время самодеятельностью занимаюсь. Где ему хорошо сыграть. А я сыграю. Вот увидишь. А двойка — ерунда.

— А сегодня-то учил ты?

Вовка махнул рукой:

— Э! Учил, учил… Мне вчера весь день покоя не давали за окно. Бумага отклеилась, и котенок ее всю ногтями оборвал. Эх, и ругали ж меня. А сегодня утром — хорошо еще, что, кроме меня, дома никого не было, — Мария Семеновна приходила — тоже ругалась. От этого у меня все настроение испортилось. И теперь я учить не могу. Лучше мы сейчас пойдем в краеведческий музей.

— Это еще зачем? — спрашиваю.

— С эпохой знакомиться. Нам Андрей Кондратьич сказал. Так все артисты делают; смотрят в музеях на разные старинные вещи, и сразу им представляется такое… знаешь… Понял? Ну, одевайся скорей. Мы ненадолго.

Я оделся, и мы вышли.

В музее Вовка, вместо того чтобы, как он говорил, с эпохой знакомиться, сначала стал рассматривать всякую ерунду.

Увидел в банке двухголового цыпленка и говорит:

— Вот хорошо! Две головы! Вот если б у нас так было. Например, одной головой можно спать, а другой — что-нибудь учить. Я никогда бы не спал!