Он ненавидел, когда к нему прикасались. Ведь окажись кто-либо достаточно близко, чтобы дотронуться до него, он с тем же успехом мог и напасть. У Ченса не хватало сил отбиваться от медсестер и врачей, которые толкали, кололи и переворачивали его так, словно он являлся всего лишь куском мяса. Он терпел это, сжав зубы и одновременно сражаясь со своей паникой и почти всепоглощающим стремлением бороться, потому что понимал: если он подерется с ними, его могут связать. А ему было необходимо оставаться свободным для побега, когда он поправится настолько, чтобы иметь силы самостоятельно передвигаться.

Но она, казалось, постоянно находилась возле него. Хотя, рассуждая логически, Ченс понимал, что время от времени ей все-таки приходилось покидать больницу. Пока он горел в лихорадке, она протирала его лицо мокрой холодной тканью и давала кусочки льда. Она расчесывала его волосы, гладила по лбу, когда его голова болела так сильно, что, казалось, череп расколется. Она сама купала его, заметив, как он тревожился, когда это делали санитарки. Почему-то он лучше переносил ее прикосновения и очень удивлялся собственной реакции.

А она постоянно прикасалась к нему, предугадывая его потребности. Подушки всегда оказывались взбиты прежде, чем он начинал испытывать какое-либо неудобство, отопление в палате каждый раз бывало отрегулировано до того, как ему становилось слишком холодно или жарко. Когда лихорадка вызывала в нем боль с головы до пят, Мэри массировала его спину и ноги. Ченс утопал в волнах материнской заботы, был окутан ею со всех сторон. Это пугало его, но Мэри, воспользовавшись его ослабленным состоянием, безжалостно ошеломила его материнской лаской, словно решила любящим вниманием в те несколько дней компенсировать всю пустоту его предыдущей жизни.

Иногда, окутанный туманом лихорадки, он начинал испытывать удовольствие от ощущения ее прохладной руки на своем лбу, от звуков ее приятного голоса.