— Какая еще ширма, мама?

— Чтобы скрывать, что он не так прост, как кажется. Ну скажи, какой нормальный мужчина будет дрожать над всякими там птичками? Он, наверное, толстый. Не доверяю толстякам. Вечно они гаденько так хихикают, и ни за что не отгадаешь, что у них на уме.

Что было на уме у Саймона, и в самом деле оставалось тайной — скорее всего потому, что он вообще редко думал. Дугал смело отбросил девяносто процентов из всех сенсационных заявлений матери. Однако свет в нежилом крыле дома, который он и сам стал замечать каждую ночь, заинтриговал адвоката.

У Дугала появился еще один повод для удивления, когда он определил реальные размеры новозеландского имущества Лауры Майлдмей, а затем получил письмо от Антонии Вебб, которая сообщала, что приезжает.

Нет, женщины определенно хотят свести его с ума.

— Дугал, надень тот миленький галстук, который я подарила тебе к Рождеству. Ты никогда не носишь галстуков, которые я тебе дарю, — посетовала Генриетта, когда в то утро он поднялся из-за стола.

Дугал мысленно поморщился, вспомнив тот галстук, вполне соответствующий вкусу его матери — ярко-синий, испещренный желтыми и зелеными похожими на рыб фигурками. Пожалуй, такой галстук скорее подошел бы Саймону Майлдмею с его птичками.

— Я берегу этот галстук для особого случая, — крикнул он в ответ.

— Это как раз тот случай, дорогой.

Этель с грязной посудой в руках обернулась в дверях, и откуда-то из глубины ее могучей груди донеслось дружеское хихиканье.

— Этель глупеет с каждым днем, — вздохнула Генриетта, когда прислуга вышла. — Если бы эта девица хотя бы раз сказала что-нибудь к месту, я воспела бы ей дифирамбы.

— Так рассчитай ее, — посоветовал Дугал.

— За что? — За то, что хихикает? Вряд ли это будет справедливо. Да и готовит она отлично.