Вообще–то с ним очень хорошо было спорить. Интересно. И жить ей с ним хорошо было. Уютно, комфортно, весело. Правда, замуж за Павлика Ася выходила по некоему своему расчету – не материальному, конечно, но все равно по расчету. За доброту его выходила, за ум, за спокойствие. Злобы, глупости да пустой суеты она с детства полной ложкой наелась, всякого натерпевшись от матери, женщины одинокой, несчастной и нервной, рассматривающей свое материнство исключительно как недоразумение и божье наказание, посланное ей за грехи прелюбодейские, — ей, бедной, и так вроде нелегко живется, а тут еще и ребенка кормить–одевать надо, и воспитывать, и в люди выводить. Сплошные долги, а не материнство. А долгов ей не хотелось, ей только радости от жизни хотелось…

 В замужестве Ася быстро отогрелась. Получила, можно сказать, все сразу и всего много. Полными порциями получила и доброты, и тепла, и любви, и защиты, и заботы. Поначалу ей даже казалось, будто объедается всеми благами до неприличия. Хотя, говорят, любви много не бывает. Но это для тех не бывает, кто рос в ней, в любви–то. А на кого она сразу мощным потоком сваливается, тот и объесться ею может очень даже запросто.

 И потом, когда мужа, бывало, подолгу дома не было, все равно она чувствовала себя защищенной. И достатка в доме тоже хорошего не было, а она будто ни в чем и не нуждалась. Жила себе и жила, на других не оглядываясь. Подумаешь, шубы дорогой нет — не больно–то и хотелось, господи. Главное – у нее муж Павлик был. И жила она в постоянном, радостном чувстве его ожидания, как ждут свершения некоего счастливого события; а чувство это, как известно, и бывает гораздо слаще, чем само счастливое событие и есть… Потом и сына решила тоже Павликом назвать – так ей мужнино имя к душе да к сердцу пришлось. А теперь вот нет его, и она потерялась совсем. Бояться всего стала. И жизни бояться, и безденежья, и неустроенности, и за будущее детей… И еще – жалеть себя стала часто. Прям до слез жалко порой себя было, такую вот потерянно–неприкаянную…