Джорджина, подавляя дрожь, посмотрела на мать. Та подняла серебряную крышку на блюде и положила себе на тарелку копченую ветчину, бараньи почки и яйца. Сама Джорджина взяла тарелку с овсяной кашей, щедро политой сливками и медом.

— Шарлотта пригласила меня к себе, и я согласилась, — сказала она. «Не важно, что это я сама себя пригласила, но маме это знать ни к чему».

— Я думала, мы пойдем сегодня вечером в театр или еще куда-нибудь. Но, судя по всему, вы вознамерились предоставить меня самой себе.

— Я дам вам возможность побыть с отцом, — сказала Шарлотта с ничего не выражающим лицом.

— Ты же знаешь, он не может оставаться в Лондоне больше чем на пять минут. Он возвращается в Фохаберс.

— Когда? — Джорджина уронила ложку.

— Уже уехал, насколько я знаю… или вот-вот уедет, — весело сказала Джейн.

Джорджина вскочила, чуть не опрокинув стул. «Я не могу дать отцу уехать, не попрощавшись с ним». И Джорджина бросилась наверх в спальню, которую ее отец всегда занимал, когда жил в доме на Пэлл-Мэлл. Но комната уже пуста, а с кровати сняли простыни. Тогда Джорджина подбежала к окну и увидела, что дорожная карета еще стоит у конюшни, но кливлендских гнедых уже впрягли для предстоящего долгого путешествия.

Джорджина сбежала вниз по лестнице, промчалась через кухню и побежала как можно быстрее к отцовской берлине.

— Отец, ты ведь не мог уехать, не простившись со мной?

Александр обнял свою запыхавшуюся младшую дочку.

— Маленькая моя, я думал, ты еще крепко спишь. Ты будешь скучать по мне?

Она прижалась лицом к его плащу с капюшоном.

— Ты же знаешь, что буду. Я надеялась, что смогу нарисовать тебя в твоем килте. Вчера ты выглядел просто замечательно в праздничном костюме.

— Все мои девочки брали уроки рисования, но только ты настоящая художница, Джорджи. Я берегу тот твой рисунок, на котором ты изобразила меня с удочкой на берегу Спея… Когда ты в следующий раз приедешь в Фохаберс, мы опять пойдем на рыбалку — только ты и я.