— Не могу сказать, что нахожу ее воспитанной, — не так категорично заметила Мария.

— Зато ты, Мария, святая, — улыбнулась Эмма. — Не понимаю, как тебе удалось удержаться и прикусить язык, когда она так напустилась на тебя? Вот бы и мне так уметь, — добавила она с оттенком сожаления. — Намного достойнее хранить холодное молчание, а не отвечать на ее выпады каждый раз. И бедному дяде Грэнтли от этого плохо.

— Дорогая, у тебя всегда был горячий характер, — успокоила девушку Мария. — И у нашего дорогого Неда тоже. Он бы никогда не смолчал, если бы почувствовал несправедливость.

— Не смолчал бы. — Теперь улыбка Эммы сделалась грустной. Стараясь справиться с нахлынувшим чувством, девушка подошла к высокому окну и выглянула на улицу. — Ну и кутерьма! Дилижанс все еще перегораживает улицу — внизу выгружают наш багаж. А за ним грузовая подвода с разъяренным кучером. — Эмма хихикнула. — Не слышу, что он там кричит. Но что-то явно не очень вежливое. Похоже, кучер Джон готов стереть его в порошок.

— Ах, дорогая, что за грубая сцена! — Мария покачала головой. — Лондон — такое шумное, грязное место!

Эмма хмыкнула, но ничего не сказала. Несмотря на все свои жалобы, во время сезона Мария любила оставаться в городе. Существом она была в высшей степени общительным, и для нее бесконечная вереница визитов, поездок по магазинам, вечеринок и даже несносная скука раутов, похоже, заменяли и хлеб, и воду.

Она была дальней родственницей отца Эммы. Ее муж умер и оставил ей весьма скудные средства, на которые невозможно оказалось вести тот образ жизни, к которому Мария привыкла. Мать Эммы скончалась, когда девочке исполнилось четырнадцать лет, и отец пригласил Марию Уидерспун в качестве хозяйки и наперсницы дочери, когда в восемнадцать лет той предстояло стать дебютанткой лондонского сезона. Мария пришла в восторг от столь щедрого предложения и возможности снова окунуться в бурный водоворот светской жизни. Когда отец Эммы умер, Мария стала постоянной компаньонкой девушки.