Мануэль, как и Патрик, испытывал крайнее отчаяние; некоторые из офицеров, включая судового хирурга, использовали его самым унизительным образом, и мальчик хорошо представлял, что ждет его впереди. Когда он подрастет, его, как и других, прикуют к скамье, но со своим хрупким сложением он долго не протянет.

Несколько месяцев они присматривались друг к другу, прежде чем начали перешептываться. Патрик был одержим идеей побега, а Мануэль мог раздобыть ключ от цепей. Свобода! Обменявшись десятком слов, они заключили сделку, которую скрепили печатью отчаяния.

До настоящего момента ничего не происходило, и вот…

Неужели в самом деле удалось?

Кандалы на руках и ногах пленников соединялись между собой цепью. Кроме того, у скамьи также имелась своя цепь, проходившая сквозь кольцо на ножных кандалах, – эта цепь крепилась в проходе, но все замки отмыкались одним ключом.

Оба заговорщика знали, что ждет вора, если его поймают: мальчика засекут насмерть плетьми или подвергнут протаскиванию под килем. В любом случае это мучительная и страшная смерть.

Но даже если Мануэль завладеет ключом, их шансы на успех представлялись ничтожными. Гребцы все равно останутся скованными по рукам и ногам, и к тому же у них нет оружия, а от изнурительной работы и недоедания большинство из них ослабли.

Но даже ничтожный шанс казался лучше безропотного отчаяния и бессмысленного ожидания смерти – такое больше подходило собаке на цепи.

Понимая, что некоторые из гребцов могли пойти на что угодно ради лишней пайки хлеба или обещания свободы, своим планом Патрик ни с кем не делился; однако он очень сожалел, что не может переговорить с Мануэлем, потому что парня сопровождал конвой. Возможно, они смогут перекинуться парой слов, когда Мануэль принесет вечернюю миску бобов и зачерствелый хлеб.