Шарф завязала пышным бантом. Подвигалась в кресле, устраиваясь и поправляя на коленях собаку, и вновь занялась бантом, поправила и его, сдвинула на плечо. Решила, что так лучше. И бесспорно, лучше: желто-карие, как и ресницы, волосы и на их фоне на плече огромный из шарфа красный цветок. Николай Иванович пожалел, что в аппарате не цветная пленка. Обидно! Люська — само детство, сама жизнь в лучшем ее выражении, и в том самом кресле, в котором уже много лет кряду безнадежно стареет и теряет, может быть, лучшее из того, что было у него в жизни, Николай Иванович.

В комнате незаметно появилась Зоя Авдеевна с дуршлагом, наблюдала за происходящим. С дуршлага на пол падали капли воды. Пеле наблюдал за каплями. Николай Иванович при разных выдержках сделал четыре снимка, один из них должен быть удачным.

Зоя Авдеевна смотрела на Люську и Николая Ивановича молча, без всяких комментариев. Пеле был разочарован — вода все капала и ни во что другое но превращалась, ну хотя бы в суп, а суп здесь готовят хорошо, он проверил.

Николай Иванович но мог без Люськи, ждал телефонных звонков, ждал Люськиных приходов с ее друзьями. Бегал, покупал печенье, изюм — она могла есть его беспрерывно, — кукурузные хлопья. Для Футболиста некоторые соседи приносили кости, и Футболист очень воодушевлялся при виде костей. Он немедленно принимался за подарочную кость и грыз ее громко, на всю квартиру. Трой и Кирюша заводили умные разговоры. Люська весело копировала мальчишек — умничают умники! — потом кого-нибудь из школьных преподавателей, чаще всего практикантку — учительницу русского языка.

— Класс, внимание! Закрыли рты, — и Люська пальцами показывала — закрыли рты. — Класс, тихо. Задние парты, кто нарушает тишину? — Люська складывала чашечками ладони и несмело хлопала. — Спичкин, ты? Что? — Люська опять хлопала чашечками. — Не ты? Кто же тогда? Куковякин, а мяукаешь ты? Нет? Ты куковякаешь? — И теперь уже без хлопков, плаксивым голосом: — Вы меня совсем запутали.