Николай Иванович радостно смеется, как смеется человек, который вспоминает школьные годы.

— Несправедливо о ней так, — говорит Кирюша, волнуясь. — Она еще учится.

— А ты?

— Что я?

— Лягушонок ты, Кирюша, который под тиной заболел скарлатиной. — Люськин рот полон смеха и кукурузных хлопьев вперемешку с изюмом.

— Я… я порядочный ученик с первой парты, — отвечает Кирюша и озирается, ищет поддержки.

Трой ему кивает, подбадривает — давай дальше, отбивайся, приучайся сам постоять за себя. Кивает и Николай Иванович и, счастливый, молчит — в квартире присутствует молодость и он на равных присутствует, он принят. Футболист продолжает уничтожать кость, прикладывается к ней разными сторонами пасти и так и этак. Люська посыпала кость кукурузными хлопьями, Пеле это нравилось, часть хлопьев лежала у него на затылке и на спине.

— В тихом омуте на первой парте… — Люське доставляет удовольствие дразнить Кирюшу.

Кирюша краснеет и поблескивает веснушками.

— Меня пересадили из-за Спичкина! Он списывает у меня математику.

— Математику все перекатывают у Троя.

— Спичкин у меня.

— Допустим. А если я не про математику, а про твои чувства?

Кирюша совсем как Николай Иванович дернул плечами.

— И что ты скажешь? Жду умных слов.

Кирюша молчит, не знает, что ответить.

— Может, у тебя хватит наглости заявить, что я некрасивая? Что я пустая расфуфырка? Что тебе со мной неинтересно, скучно? Ну? Карандаш!

— Чего ты к нему пристала? — но выдерживает Трой.

Николай Иванович наблюдал за Люськой, и даже он не понимал, где она шутит, где говорит серьезно, пока Люська в открытую не начинала смеяться.

— Посмотри на них, — обращалась она к Николаю Ивановичу, — до чего наивны. Доколумбовая Америка!

— Они тебя любят оба. И это замечательно, — говорит Николай Иванович. Он твердо знал, что это замечательно, когда тебя любят, когда есть кому тебя любить.