— Держу в почтении и страхе. — Люся с силой надкусила печенье. — Любят как плантатора, из-под палки.

Фотография Люськина готова. Курьез! Наваждение! Фотография цветная, и совсем другое изображение! Ну эта Люська — невозможное существо — только успевай поражаться. Рот слегка полуоткрыт, затаил улыбку. Волосы, сверкнув и взлохматившись, взлетели. Как? Отчего? Люська их старательно выглаживала гребнем. Взлетели, и все тут. Плевать они хотели на гребень. На плече не цветок, а странная большая птица розового цвета. Так получилось, и даже это лучше. Есть, говорят, где-то розовые чайки. На севере. Одной рукой Люська придерживает собаку, другую опустила и держит в ней гребень. Собака смотрит куда-то выжидательным взглядом и этим подчеркивает непринужденность происходящего на фотографии.

Снимок занимал центральное место на столе у Николая Ивановича, был прислонен к настольной лампе. Днем снимка касалось первое весеннее солнце, вечером его согревала настольная лампа. Однажды Николай Иванович достал свою фотографию, школьную. Поставил рядом с Люськиной и долго смотрел. Воспоминание о себе далеком, совсем таком, как Люська сейчас.

Откуда бы он хотел начать жизнь заново, с какого возраста? С такого, в каком он на этой фотографии в испанской шапочке, Или постарше? Чем старше, тем разумнее, казалось бы. «То-то, сейчас я разумный, хоть куда, — с горечью подумал Николай Иванович. — Чем дальше, тем хуже». И как незаметно из стареющего мальчика он превратился в простого старика. В школе у него была любовь — одноклассница, конечно. Прежде, в далекие годы, влюблялись в одноклассниц. Девочка она была крупная, носила модные, по тем временам, бурки и кубанку. Он, Коноплястый, ходил в своей испанской шапочке и, чтобы шапочка была испанской, дома пришили кисточку от коробки из-под духов. Шапка получилась вполне испанская. Николаю Ивановичу хотелось пойти погулять с одноклассницей, показать, что он дружен с ней. Ни разу даже рядом не прошел. Потом он ее увидел с другим мальчиком. Они шли на виду у всех.