«Будь спокойна, — сказала она себе. — У тебя сейчас есть более чем серьезная причина сказать Эверсли нет».

Едва стрелки часов приблизились к тому времени, когда вот-вот должен был появиться Эверсли, тетя Шарлотта поцеловала племянницу в щеку и вышла из комнаты. Поппи сидела в ожидании еще двадцать мучительных минут. Наконец до нее донесся стук в парадную дверь дома, и она сунула газету под подушку. Кеттл, старший дворецкий графа, приветствовал визитера в своей обычной сдержанной манере.

Поппи встала.

Потом снова села.

И снова встала.

Наконец граф — настоящий Адонис! — вошел в комнату. Сияющие голубые глаза, золотые кудри, высокий лоб, а плечи такие широкие, что Поппи почувствовала слабость в коленках.

— Вы одна?..

Глаза у Эверсли потеплели. Он питал к ней искреннюю привязанность, да и Поппи привязалась к нему. Однако она не могла думать о нем иначе как о друге. Собственно говоря, так случалось и со всеми другими ее поклонниками.

Благодаря Сергею.

— Да, — ответила Поппи, нервно сглотнув. — Что верно, то верно, я в одиночестве.

Обоим было ясно, что это значит. Отсутствие рядом с ней отца или тети Шарлотты избавляло ее от неусыпной опеки. Но с другой стороны, только обрученная или замужняя женщина могла находиться в комнате наедине с мужчиной.

Но ведь она не совсем одна, не так ли? С ней ее мать — такая спокойная, разумная. Она улыбается дочери с портрета, свадебные кольца сверкают на тонких белых пальцах. Волосы у нее так же отливают медью, как волнистые локоны самой Поппи; и глаза такие же изумрудно-зеленые.

Граф направился к Поппи, обойдя маленький столик и кресло. Поднес ее руку к губам и поцеловал пальчики.

— Нам будет приятно побыть наедине, — проговорил Эверсли таким голосом, от которого у Поппи должны были пробежать мурашки по спине.