Сердце у Поппи забилось так, словно приготовилось выскочить из груди, когда герцог Драммонд обвил рукой ее талию.

— Что вы делаете? — потребовала она ответа.

— Целую свою нареченную, — пробормотал Николас и прижался губами к ее губам.

Поппи отказывалась думать о том, что этот поцелуй может быть таким же, как сладкий, страстный поцелуй Сергея тогда, в Санкт-Петербурге, шесть лет назад, но тем не менее испытала сильное возбуждение, почти шок.

— Вы… не можете это делать, — пролепетала она, хотя и ответила на поцелуй — не могла не ответить. — Я не давала согласия на ваше предложение. Я ущипнула вас за руку. Это следовало принимать как решительный отказ.

— Но все-таки мы помолвлены.

Губы Николаса, теплые и щекотные, коснулись шеи Поппи.

Она была в смятении. Его губы творили с ней что-то невероятное. И от него пахло, как от мужчины, — накрахмаленным полотном свежей сорочки и еще чем-то непонятным, и это вызывало у Поппи желание вцепиться ему в рубашку и разорвать обе ее полы — правую и левую.

Драммонд рассмеялся и накрутил на палец прядь ее волос.

— Ну что… вы не собираетесь воззвать к моему кучеру о спасении?

— Нет, смешной вы человек. Я могу справиться с вами сама.

Глаза у него так и вспыхнули.

— Верю, что можете, — сказал он, поцеловал шею Поппи в том месте, где часто-часто билась жилка, а потом усадил ее к себе на колени и заключил в объятия.