– И что, черт возьми, все это значит? – осведомился Грейсон, как только за Элис захлопнулась дверь. Отшвырнув цилиндр в сторону, старший из братьев Хоторн стащил с рук перчатки и сжал их в кулаке.

Едва сдерживая гнев, Лукас вернулся на свое место за столом и опустился в мягкое кожаное кресло с видом полной безучастности, далекой от его истинных чувств. «Что же на самом деле все это значит?» – спрашивал он себя. Желание доказать раз и навсегда, что он не из тех людей, с кем можно шутить. Потребность прикоснуться к ней, привлечь к себе, прижаться к ней всем телом… При этом воспоминании в нем снова разгорелась похоть, и он пробормотал себе под нос ругательство.

Лукас до сих пор видел перед собой ее лицо с изящно очерченными скулами, светлую, молочного оттенка кожу без малейших следов пудры или, что еще хуже, небольших доз стрихнина, которым некоторые из танцовщиц кордебалета по глупости пользовались, чтобы осветлить кожу.

Потирая виски, он произнес:

– Она мне не нравится.

Грейсон бросил на него недоверчивый взгляд, и Лукас едва ли мог осуждать его за это. Он и сам понимал, что со стороны его поведение выглядело нелепо. Однако Элис Кендалл действительно ему не нравилась – или, вернее, не нравились те чувства, которые она в нем вызывала. Еще никогда при виде женщины он не терял самообладания до такой степени.

– Ей не хватает солидности, – добавил он вместо этого, – и ты просто выжил из ума, если думаешь, что она способна принести хоть какую-то пользу моему делу. Любой юрист в Бостоне без труда возьмет над ней верх.

– Она не позволила это сделать ни одному из нас. Более того, я должен признать, что она умеет настоять на своем. – Грейсон посмотрел ему в глаза. – И ты будешь беспрекословно выполнять все ее требования. Тебе сейчас необходимо любое преимущество, какое ты можешь получить.