Рядом с кухней стояла в резерве запряженная парой пулеметная тачанка. Ее редко применяли в атаках, чаще при отходе — для заслона.

Пулеметчик Дроздов молча курил одну цигарку за другой, хмурился. Ездовой Охрименко лежал под кустом на попоне, укрывшись с головой шинелью, — маялся животом.

Вот и первый выстрел с той стороны! Над плетнем заголубел дымок. С нашей стороны — залп. С колокольни — пулеметная строчка. Завязалось!

— Эс-кадрон, ш-шашки к бою! Марш — ма-арш! — врастяжку скомандовал Ребров, вскидывая клинок и выпуская Бурьяна во весь мах.

Ухнула, застонала под копытами схваченная морозом земля, екнули конские селезенки. Развернувшись в лаву, всадники начали заходить на село с фланга.

И, откуда ни возьмись, с чердака крайней хаты полоснул по коннице станковый пулемет.

— Клади коней! — крикнул Ребров, сдерживая Бурьяна, и скатился на землю.

На Севкиных глазах послушно легли под огнем старые эскадронные кони, заслонив спешенных кавалеристов. А молодые, необученные — ни в какую! Обезумев от страха, метались туда-сюда, волоча на поводьях бойцов, ошалело храпя.

— Р-разворачивай! — отшвырнул цигарку Дроздов, кинулся к тачанке.

Ездовой выпростал из-под шинели усатое лицо, тупо посмотрел на пулеметчика.

— Разворачивай, старый сыч, зарублю!

Севку подхватили невидимые крылья. Вскочил на тачанку:

— Садись, дядя Федор!

Гикнул, ожег вороных кнутом, и тачанка молнией вылетела под пули. В передке во весь рост — Севка. Натянутые вожжи в руках, как струны. Вот он развернул тачанку для боя, Дроздов припал к пулемету:

«Та-та-та-та! Та-та-та-та!» По слуховому окну чердака, да по плетням, да опять по слуховому: «Та-та-та-та!»

— Федя, золотой! — повеселели бойцы. — Федя-а!..