Захлебнулся вражеский пулемет на чердаке. Кинулись беляки прочь от плетней, запаниковали.

Тут и подняли бойцы коней.

— Шашки вон! — пропел на высокой ноте юношески звонкий голос. — Вдогон марш-ма-арш!

Это товарищ Касаткин, комиссар. На плечах выбитого из села противника ведет эскадрон к станции. Гореть пакгаузам железной дороги, рваться на складах патронам и снарядам, истекать керосином простреленным цистернам и валиться с высоты на землю взорванной водокачке.

Раненого командира санитары бережно подняли на повозку, фельдшер сделал укол.

На ту же повозку положил пулеметчик Дроздов и Севку. Положил, взял из тачанки полушубок, укрыл.

— Крепись, Савостьян! Поболит — перестанет. Земной тебе поклон от эскадрона.

Севка хотел улыбнуться в ответ, но губы его не послушались. Улыбнулись одни глаза.

Под вечер санитары доставили раненых на железную дорогу, погрузили в товарный вагон. Севка лежал на соломе, укрытый полушубком. Рана в плече почти не болела. Думалось про эскадрон: как он там без командира?

Дорога оказалась длинной. Вагон прицепляли то к одному поезду, то к другому. Поезда часто останавливались, долго стояли на разъездах, полустанках, а то и просто в поле.

Из шести раненых больше всех ослаб командир. Он то приходил в сознание, то снова впадал в забытье. И Севке становилось страшно, особенно по ночам: вдруг умрет!

Но приходило утро, и Степан Викторович открывал ввалившиеся глаза, требовал пить.

Потом ему стало полегче, и однажды он заговорил, тихо, почти шепотом:

— Сева, а ведь меня всего на полпальца выше сердца ударило. Чуть бы пониже — и конец… Счастье! Не иначе как твоя дареная подкова выручила.

— Вы это всерьез, дядя Степан, про подкову?

— Шучу! — улыбнулся командир. — Не в подкове суть. Тут дело случая. А счастье, Сева, оно куда сложнее. Я за ним с эскадроном уже давненько скачу. Сколько товарищей потерял, сколько полей ископытил. А счастье все еще впереди.