— Я предпочел бы оказаться на ее месте!

В его отчаянном возгласе слышалась неподдельная боль, и суровые серые глаза Говарда несколько смягчились.

— Я тоже, — угрюмо согласился он.

С того самого момента, как у матери обнаружили смертельное заболевание, Говарда не отпускали гнев па несправедливость судьбы и чувство беспомощности. Порой создавалось впечатление, что сама Элизабет воспринимает свое положение гораздо легче, чем он. Ее терпение и храбрость казались ему почти сверхъестественными, но временами на него находило сомнение, не притворяется ли она ради них. Неужели болезнь не вызывает у нее отчаяния? Хотя, может быть, он испытывает их за двоих…

— Вы уже сообщили Кристине? — спросил он, пренебрегая негласным запретом упоминать это имя в присутствии Огастеса. Само нахождение его в бывшей спальне Кристины давало ему на это право.

К тому же, как бы ни бесило Огастеса ее поведение. Говард знал, что стареющий магнат обожает свою непутевую дочь. Огастес покачал головой.

— Не так просто сообщить о чем-то той, кого не видел восемнадцать месяцев, — раздраженно возразил он.

— Думаете, я поверю, что вы не представляете, что с ней сейчас творится?

Зная отчима достаточно хорошо, Говард не сомневался в том, что старику известно даже то, что у нее сегодня на обед. Яростные заявления Кристины, что ее жизнь полностью контролируется отцом, были отнюдь не лишены оснований.

Пожав плечами, Огастес взял оправленную в рамку фотографию, с которой на него смотрела сжимающая в руках сверкающий спортивный кубок дочь с завязанными в хвост волосами.

— В этом возрасте с ней было гораздо легче, — ностальгически вздохнул он.

Сильно сомневающийся в том, что такой момент вообще мог когда-либо иметь место в жизни Кристины Гаскел, Говард предпочел тактично промолчать.