Произнеся это, девушка подумала, что неправильно выбрала слово: надо было сказать «обеспокоенный», а не «озабоченный». И ей хотелось, чтобы он не стоял к ней так близко.

— Возможно, у меня есть причина для этого, — сухо ответил Витторио.

— Может быть, вы мне ее изложите?

— Пожалуй, еще слишком рано.

— Слишком рано? — изумилась она.

— Слишком рано в плане развивающихся между нами отношений.

Лили нервно улыбнулась:

— Отношения не развиваются, — итак, что же вы хотели показать мне? Этот внутренний дворик, где работал мой отец? Вы надеетесь, что вид его растрогает меня и я окажусь настолько сентиментальной, чтобы не продавать дом?

Он иронично улыбнулся:

— Сомневаюсь, что вы можете быть сентиментальной, хотя и не исключено, что сердцем способны кое‑что почувствовать.

Лили ощутила на себе его холодный, оскорбляющий ее взгляд, но ничем не проявила это, хотя и не имела привычки сдерживаться: мать не уделяла ей особенного внимания, отец был далеко, братьев и сестер у нее не было, как не было и по‑настоящему близких друзей.

Не получив ответа, Витторио неожиданно твердо заявил:

— Не имеет никакого значения, что вы решите. Дом не будет продан.

Лили почувствовала в его словах затаенную угрозу. Витторио обладает в этих местах значительной властью, возможно, достаточной для того, чтобы заставить ее поступать так, как угодно ему. Однако, это ее не испугало. Девушка посмотрела ему в глаза:

— Может быть, к тому времени, когда я буду уезжать, вам придется сильно пожалеть о том, что вы сейчас сказали.

Лили не отдавала себе отчета в том, что, собственно, она имела в виду, просто машинально ответила угрозой на угрозу.

— Не исключено, что вы никогда отсюда не уедете, — неожиданно сказал Витторио, и Лили почему‑то показалось, что он знает, что говорит: в его словах звучали сила и убежденность, от которых ее сердце замерло. Внезапно его рука поднялась и коснулась ее щеки: словно крыло пролетающей бабочки задело ее разгоряченную кожу, и у девушки перехватило дыхание.