Ронан не был склонен думать о себе как об эталоне. Он гордился далеко не всеми совершенными в жизни поступками. Он рассчитывал стать лучше, достойнее, но все это было впереди. А пока Ронан являлся всего лишь бродягой с большим счетом в банке. Он был неприкаянным. И в неприкаянности своей винил свой непостоянный, неуживчивый характер, что однозначно говорило не в его пользу.

В моменты уединения он все чаще вспоминал тот рейс, что свел их с Керри, и то, какое на него произвела впечатление эта хрупкая белокурая женщина. Ему тогда неудержимо хотелось прихвастнуть, поскольку он был уверен, что перед ним молоденький несмышленыш, мало знающая и подозрительная провинциалка, которая по недоумию отважилась на эту экспедицию. Теперь же все, что он делал, было вызвано желанием сгладить нелепое впечатление о самом себе. На это у него было три месяца. Ровно столько она отвела для своей кругосветки.

— Завтра нам рано вставать, — напомнил девушке Ронан в конце насыщенного дня.

— Да, а жаль. Мне так хотелось прогуляться по ночному Сан-Франциско. Я заметила, что ночью он выглядит по-особенному.

— Ну... — притворно задумался он, — пожалуй, это можно устроить.

Они взошли на холм, откуда во все четыре стороны простирался приготовившийся ко сну фантастический город.

— Угадай мое желание, — тихо сказал Ронан.

Обе ладони Керри оказались в его руках. Он возвышался над ней, и она долго не отваживалась поднять ресницы. Когда же все-таки сделала это и взглянула на него ясным взглядом, то улыбнулась и нежно спросила:

— Поцеловать меня?

— Знать, хочешь ли этого ты, — ответил он.

— Не напрасно говорят: не попробуешь — не узнаешь... Но пока ты не сделал этого...

— Я вполне могу оставить инициативу за тобой, — дерзко проговорил Ронан.

— Согласно твоей теории, путешествовать следует налегке, не так ли?