— Ну и что получат дети, о которых заботится столько народу? Новые теннисные туфли?

— Нет. А вы что, уже приценивались к ним?

Джон не мог сдержать улыбки. Золотисто-карие глаза Келли смотрели на него так же вызывающе, как глаза Кэти, но этот взгляд не мог его обмануть.

— Девочки хотят иметь магнитофоны, электрогитары и лыжи, — сказал Джон. — Кэти бредит уроками верховой езды. Морин мечтает проколоть уши и получить от Санта-Клауса красивые сережки. Дайана спит и видит среди своих сокровищ голубой свитер из ангорской шерсти, коньки и пупса в коляске. Она уверяет, что все это было у ее сестры.

— Дайана говорила с вами о своей сестре?

— Только что.

— Ее сестра умерла, и Дайане до сих пор снятся кошмары.

Он не спросил, что произошло с Дайаной — этим златоволосым призраком с постоянно отсутствующим взглядом. Джон знал, что в стенах приюта на прошлое воспитанниц наложено табу. Но была, однако, и другая причина, почему он действительно не хотел интересоваться биографией этих девочек, хотя иногда угадывал ее по их глазам, читал в их тоскующих наболевших сердцах. Их боль стала его болью, слишком щемящей и глубокой, чтобы ее исследовать. Он предпочитал устранять эту боль. Джон полюбил всех обитательниц «Надежды» и теперь подвергался опасности влюбиться в его директора.

— Я могу дать им то, что они хотят, — сказал он. — Это не так уж много, Келли. Мои братья и я всегда откладывали деньги на помощь нуждающимся. Разрешите нам поиграть в Санта-Клауса, нам этого очень хочется. Чарли мог бы…

— Вы слишком сентиментальны. Вы знаете это?

— Я большой сильный мужчина без сердца.

— Вы — сама сердечность.

Джон предпочел сменить предмет разговора.

— Приходите в воскресенье на обед к моим родителям.

Келли с минуту колебалась. Она и Джон в своих разговорах довольно часто подбирались к этой теме. Но только подбирались, никогда не обговаривая определенной даты.