"Боюсь, монсеньор не порадует ваши взоры, - писал из нашего посольства в Париже осторожный, как все судейские, Уолсингем, - ибо к его уродской внешности и тщедушию - даже данное ему при крещении имя Геркулес пришлось заменить на Франциска, имя покойного брата, - он еще и рябой, все его лицо до кончика огромного, нечеловеческого носа изрыто глубокими оспинами".

Слава Богу, мой мавр опустил в своем послании, что принцу нет и двадцати, а мне уже за сорок...

Мне за сорок? Как это может быть, Господи помилуй?

- Мне он не нравится! - бушевал Хаттон, наливаясь краской, так что лицо у него становилось одного цвета с алым атласным камзолом. - Коли у меня будет соперник, так пусть это будет англичанин, в чьих жилах течет красная кровь, а не наш извечный враг, француз-лягушатник!

Англичанин, в чьих жилах течет красная кровь? Для меня это означало только одного человека. Но я могла лишь гадать, что думает сам Робин. Теперь он часто покидал двор, а когда возвращался, казался безразличным, и не только ко мне. Я позлорадствовала, видя, как он холоден с глупой вдовицей Дуглас, а та, едва он оставлял двор, тут же уезжала в страшной спешке. Однако все тщетно - он не обращал на нее никакого внимания. И нет чтоб зачахнуть, как героиня какой-нибудь баллады, она вдруг разжирела, пропала ее осиная талия.

- Что же, Дуглас едой утешается? - выпытывала я у Кэт Кэри.

- Вероятно так, мадам, - отвечала Кэт. Она не смотрела мне в глаза. Я понимала. Она, как и все, стеснялась теперь говорить о нем, но я знала, что он по-прежнему меня любит, и понимала, каково ему приходится.

Впрочем, его поведение говорило само за себя.

Как только Дуглас отпросилась от двора поправить здоровье и фигуру, а значит, перестала его преследовать, он сразу нашел время поиграть в кошки-мышки со мной!

Он и поиграл. Французская делегация прибыла, время идет, а Симье не показывается. Наконец я за ним послала. Он объяснил коротко и ясно: "Мадам, лорд Лестер сказал, что вы нездоровы и вас не следует беспокоить".