Когда он уходил, великолепный, в сопровождении племянника Филиппа Сидни и пасынка Эссекса (свет, что ли, такой в конце ноября? - или глаза устали? - зрение притупляется, разве я так, раньше видела? - или я невольно сравниваю его с юным Эссексом - не мальчиком, но, как ни глянь, юношей, высоким, многообещающим), - только я вдруг спросила себя: "Кто этот незнакомец? Когда это у Робина исчезла талия, а волосы поредели, когда увяла кожа? Откуда бралась та божественная поступь, этот ли человек некогда оседлал, пришпорил и объездил мое сердце?"

Рели, тонкий, гибкий, смеясь, как смеются до тридцати, беззаботно махнул музыкантам и подскочил ко мне:

- Музыка ждет. Вашему Величеству угодно танцевать?

Черные кудряшки блестят, глаза уже пляшут, тугое молодое тело пахнет лимоном и лавандой...

Да, Моему Величеству угодно...

Я танцевала, и он танцевал, я перебирала струны, он сочинял стихи, я была очарована, ибо мой Рели умел песней подманивать птиц.

Я назначила его капитаном своей гвардии, пожаловала прекрасными владениями и рентами, а он платил мне своей любовью.

Я набрасывалась на нее с жадностью, так я изголодалась. Я была в тревоге, в гневе, не в себе.

- Вашему Величеству недостает лорда Лестера, - шепнула Кэт Кэри, убирая мои волосы.

О Господи, да! И недостает его именно таким, каким он был! Мне недостает того Робина!

***

Как нужен мне был Рели, когда пришли первые сообщения из Нидерландов. "Ваш вице-король держит поистине королевский двор, он окружил себя всяческим великолепием", - наивно докладывали мне.

- Что? - взорвалась я. - Мы выколачиваем деньги, сто, двести, триста тысяч фунтов, а он держит двор? - Я обратилась к письму: "И вскоре, как мы слышали, прелестная вице-королева прибудет разделить его труды и заботы..."

Жгучая досада пронзила меня в самое сердце.

Он послал за ней! Они будут изображать короля и королеву - на мои денежки!