Я с силой запустила в стену бокал, он разбился вдребезги.

- Вернуть его! - воззвала я к Берли. - Отобрать все титулы, швырнуть вместе с волчицей Леттис в ближайшую тюрьму!

- Нет, Ваше Величество, - успокаивал Берли.

"Леди, пощадите, - молил Робин в письмах. - Ежели Вы недовольны, она не приедет!"

"Вы больше не вице-король!" - посылала я с самым скорым гонцом.

"Тогда позвольте мне остаться последним из Ваших слуг! - доставляли мне еще быстрее его пресмыкательства. - Оставьте здесь Вашим конюхом, чистить лошадиные копыта..."

Пришлось оставить его, надо было сдерживать испанцев. А мне пришлось простить.

"Роб, - писала я в слезах, пресмыкаясь не хуже его, - летнее полнолуние помутило мой разум, я не владела собой. В мечтах я продолжаю беседовать с тобой и шлю печальное "прости" моим всевидящим очам, что бдят ради меня. Да хранит тебя Господь от всякого зла, да спасает от всех врагов. Прими миллион благодарностей за труды и заботы. Всегда та же, ER".

***

Да поможет мне Бог...

Но у меня оставался Рели!

Не назло ли Робину (я знала, как он будет досадовать, когда летучая молва достигнет Европы) пожаловала я Рели богатую винную монополию, подарила городской дом, произвела в рыцари? Мой новый сэр Уолтер рыдал у моих ног и клялся, что откроет для меня новые земли и назовет их "Виргиния" - земля девственницы. Дурацкая юношеская похвальба, но и она меня утешала.

Я отчаянно нуждалась и в юности, и в утешении - старость и даже худшее внезапно постигли почти всех, кто был мне близок. Из Франции сообщили, что мой Лягушонок, моя последняя любовь, герцог Анжуйский, скончался от удара, и я его оплакала. Даже Хаттон выглядел на сорок, а Робин, Господи помилуй, ведь он мой ровесник, моих лет - ему тоже полета! - которых при мне и шепотом назвать не смели, но которые рифмовались со всем, что угнетало меня в это тяжкое время: "казна пуста" и "на уме суета".

Полета!

Ненавижу!