Это праздник ее ирландских рыжих волос и улыбающихся ирландских глаз. – Под общий смех он взял микрофон и добавил: – Леди и джентльмены, для вас будут играть скрипки, и флейты, и гармоники, а эта вот молодежь, – повел он рукой в сторону остановившихся за его спиной танцующих, – покажет вам, как действительно надо танцевать.

Заиграла музыка, и, обвив рукой талию Шэннон, Боб закружил ее в танце. Через несколько минут гости с лужаек устремились в шатер, притягиваемые, как магнитом, новой музыкой.

Позже Шэннон видела, как ее отец, один, подошел к импровизированной стене шатра. Опершись о стойку и засунув одну руку в карман безупречно скроенного белого смокинга, он смотрел на танцевавших, и она подумала, каким странно одиноким он выглядел при таком количестве друзей.

Смотрела на него и Баффи. Взгляд ее был холодным, и Шэннон безошибочно догадывалась, о чем та думала. У нее на уме были только две вещи: деньги и положение в обществе.

Баффи ненавидела жизнь в бедности. В двадцать лет она твердо решила выйти замуж за деньги. Она понимала, что ей был нужен предприниматель, человек новой формации, делающий деньги. И она нашла его в Бобе О'Киффи.

Ей было двадцать шесть, а Бобу перевалило за сорок. Свадьба была богатая, гостями на ней были все члены ее семьи и многочисленные друзья, а также дочь Боба, семилетняя Шэннон, державшая цветы во время венчания. Букву «О» без лишних слов отсекли, и она стала Баффи Киффи, а Шэннон – ее падчерицей. Она была великолепной хозяйкой и сияла красотой. И при этом ей было известно, что не прошло и года со дня их свадьбы, как муж завел любовницу, и что потом было еще несколько. И все же Баффи и Боб Киффи оставались для общества самой шикарной парой в Нью-Йорке и на Палм-Бич.

Шэннон на шаг отступила от обнявшего ее за талию Уила Давенпорта.