Мари говорила долго. Устав, она застывала. Тогда Тони сам начинал выспрашивать у неё, но Мари, повернув к нему своё восковое лицо, безразлично глядела на мальчугана и молчала.

И Тони вновь чувствовал себя маленьким и жалким. Ему хотелось только, чтобы его не выгнали. Тони тихонько пробирался к окну. Оно было вровень с землёй. Мимо проходили люди, но здесь были видны только их ноги. Во весь рост их можно было увидеть на другой стороне. Там люди казались маленькими, как будто Тони глядел на них не из окошка, а из-под купола, со своей трапеции.

Правда, была разница, но небольшая. Оттуда, сверху, люди были расплющенными; здесь же они выглядели прямыми. Но и здесь и там они напоминали Тони неживых, игрушечных человечков. Насмотревшись в окно, Тони незаметно уходил. Его никто не задерживал.

И Тони каждый раз говорил себе, что никогда сюда не придёт и что Мари такая же злая, как и другие. Но стоило ей снова поманить мальчугана, как Тони снова шёл за ней. Шёл потому, что здесь ему нечаянно перепадала частичка той человеческой ласки, которой навсегда лишил его Кецке, оторвав в тот памятный день от деда. Ведь никто, кроме Ямбо, не ласкал мальчугана. И потому, когда Тони было очень тяжело, он всегда шёл к своему старому, доброму Ямбо. Здесь, обняв хобот слона, Тони старался выплакать все обиды дня. Шероховатый хобот Ямбо подчас заменял ему нежность и теплоту материнских рук.

Так и сегодня, поплакав около Ямбо, Тони захотел поделиться с Мари, рассказать ей о непонятном чувстве, которое, как голод, всё время не оставляло его. Но Мари опять было не до обид маленького Тони. Её глаза тоскливо застыли в окне, и она даже не заметила знакомых рваных башмаков, медленно топтавшихся на месте.

Тони шёл от Мари. Откуда-то сзади доносились звонкие ломаные голоса мальчишек, торгующих газетами: