Она протягивает ему сверток.
– На что мне такой маленький ребенок? Только воду на него тратить!
Из ближайшего окна вдруг вырываются языки пламени. Тоа чувствует, как ему опаляет усы.
– Ох, эта Африка! Проклятая Африка!
– Прошу тебя, Тоа, спаси ребенка! Он вырастет и будет рассказывать истории, и люди будут слушать и грезить наяву!
– Мне грезить некогда, мне хватает мороки с этим безмозглым верблюдом, который грезит с утра до вечера!
Верблюд, который спокойно шествует сквозь этот ад, словно перед ним оазис, останавливается как вкопанный.
– Тоа, – кричит женщина, – я дам тебе денег!
– Нет и нет! Ну, ты идешь, что ли?
– Много денег, Тоа, много-много!
– Проклятый верблюд, всякий раз как назовешь его безмозглым, встает и ни с места. Сколько?
– Все, что у меня есть.
– Все?
– Все до гроша!
3
День занимается над совсем другим пейзажем. Голубой Волк не верит своему глазу.
– Снег!
Ни деревца, ни скалы, ни травинки. Только снег. Только синее небо. Огромные снежные холмы, сколько хватает глаз. Странный снег, желтый, он хрустит и скрипит под ногами и оползает пластами, как снег Аляски. А прямо посреди неба – белое солнце: оно слепит глаза, от него обливается потом Тоа Торговец.
– Проклятая пустыня! Проклятый песок! Когда же это кончится?
Тоа шагает, сгибаясь пополам. Он тянет за повод верблюда, ругаясь сквозь зубы:
– Ох уж эта мне Африка! Проклятая Африка!
Верблюд его не слушает. Он грезит на ходу. Это не просто верблюд, это дромадер. У него один горб. И чего только Тоа не навьючил на этот горб! Кастрюли, тазы, кофейные мельницы, обувь, керосиновые лампы, соломенные табуреты, прямо-таки ходячая лавка, которая бренчит и дребезжит в такт покачиванию горба. А сверху, на самой макушке этой груды, держась очень прямо, закутанный в бедуинский бурнус из черной шерсти, сидит мальчик. И смотрит вдаль.