Я могу отступить и сделаться просто женой писателя — и вечно околачиваться на другом конце стола вместе с другими женами знаменитостей — или же стать твоим партнером. Да, я не умею писать, но с цифрами и деньгами обращаюсь лучше тебя, и я могу организовать что угодно. Ты пишешь — я беру на себя все остальное: контракты, рекламу, гонорары, пенсионный план... — Она замолчала и взглянула на меня. — Ну что, по рукам? — тихо спросила она голосом, в котором слышалась сталь. Она хотела этого не меньше, чем я — писать.

— Да, — ответил я.

Но когда она протянула мне руку, я не пожал ее, а поцеловал — сначала ладонь, потом запястье, потом стал подниматься все выше и выше. Все кончилось тем, что мы занялись любовью на обеденном столе ее матери, прямо на рукописи: листы высыпались из коробок и разлетелись по столу.

Нам потребовалось полтора месяца, чтобы отредактировать и переписать книгу, и каждый раз, когда мы натыкались на склеившиеся листы, мы обменивались ласковыми взглядами и тепло улыбались друг яругу.

Я не в силах описать те двенадцать лет, что прошли с момента публикации моей первой книги — и до смерти Пэт. После того как мы отредактировали рукопись, напечатали у профессиональной машинистки и сделали шесть фотокопий, Пэт назначила несколько встреч с нью-йоркскими издателями, и мы отправились туда на два дня. На встречи она ходила одна, аргументировав это тем, что я превращусь в хнычущего ребенка, как только люди станут оценивать в долларах «страницы, написанные моей кровью». Я возразил, что никогда не хныкал, как ребенок, понимая при этом, что она права. Это же книга о матери Пэт, разве может она стоить меньше миллиарда?

Те дни я проводил, гуляя по Центральному парку. Я так сильно переживал, что похудел на четыре фунта.

— Когда меня нет рядом, ты даже поесть не в состоянии, — ворчала Пэт, однако могу сказать, что она нервничала не меньше моего.