— Муж скорбей, — повторил он. — Да, это отличное определение. Точное и прекрасно сформулированное. — Пианист посмотрел на Алессандру с новым интересом. — Видите ли, — сказал он, подцепляя еще один кусок мяса и пускаясь в очередной монолог, — нужно знать истоки музыки, чтобы исполнять ее с подлинным чувством. Вы следите за ходом моей мысли? — Он уставился на девушку. Его и без того большие глаза стали похожи на два огромных сияющих круга.

О, все это мне слишком хорошо известно, с долей раздражения подумала Алессандра. Она выросла в утонченной музыкальной атмосфере и не раз терпеливо выслушивала подобные монологи. У нее сложилось впечатление, что этот по-настоящему талантливый человек живет только искусством и готов во имя него нести свой крест. Так же, как и она.

Он продолжал говорить и жевать. Алессандра старалась проникнуться к нему сочувствием. Она на собственном опыте убедилась, что музыка это каторжный труд. До концерта чувствуешь слабость и дрожь в коленках, а когда все остается позади, ощущаешь зверский голод. Точь-в-точь как после выступления в конкуре.

— Видите ли, — продолжал музыкант, вдохновленный успехом, вкусной едой и вниманием красивой молодой женщины, — вы не можете исполнять музыку с истинным чувством, если не понимаете душу и мысли композитора…

Силы Алессандры иссякли. Сейчас она была не в состоянии рассуждать о душе и мыслях Чайковского или любого другого из нескончаемой вереницы покойных корифеев музыки, которые составляли большую часть ее детства и отрочества. Она уставилась на собеседника, стараясь изобразить заинтересованность. Еще немного, и ее глаза не выдержат напряжения и провалятся в голову, как в уличных игровых автоматах сбитые разноцветные апельсины и яблоки.

Хотелось домой, где можно будет лечь и долго-долго плакать в темноте, пока, наконец, не станет легче.