Как ни странно, девушка вдруг почувствовала облегчение. Она даже смогла оценить красоту вечера с его чудесным закатом, когда солнце опускается за Чилтернские холмы, придавая им таинственность. Как хорошо будет повидаться со всеми, особенно с Руфусом и Манго, и наверняка Мерлин будет там, дай Бог ему здоровья. Она не видела его с тех пор, как он вернулся из Перу, хотя слышала по радио его голос, все такой же сильный и звонкий, как у двадцатилетнего, несмотря на то, что ему уже восемьдесят.

Она включила радио, и голос Паваротти заполнил кабину. Он пел арию из оперы «Мадам Баттерфляй», и это было так величественно и в то же время мучительно, что последние двадцать миль дороги она ехала, изнемогая от сердечной тоски и боли.

- Боже, надеюсь, это не перст судьбы, - сказала она громко, сворачивая «пежо» на усыпанную гравием дорогу, - хотя ты целый день испытывал меня.

Джеймс почувствовал невероятное облегчение, когда свет фар машины Гарриет прорезал темноту. Он с облегчением вздохнул не только потому, что, как всегда, волновался за дочь, ибо она водила машину слишком быстро - и в этом, как и во многом другом, она походила на него, - но еще и потому, что ее приезд внесет оживление в их компанию, всех расшевелит, и он под шумок сможет покинуть этот затянувшийся спектакль.

Для него было невыносимо, чуть ли не физически больно сидеть целый вечер неподвижно, и он часто вскакивал, чтобы наполнить бокалы, предложить гостям кофе, передать фрукты, сыр, бисквиты, пока Мэгги сладким голосом, но с явным раздражением не заметила ему, что он всех утомил и что ему лучше посидеть спокойно и позволить гостям самим позаботиться о себе. Можно подумать, только она знала, что для него лучше. Это она-то, с ее напускным спокойствием, граничащим с маниакальностью, с ее вечными всепонимающими улыбочками.