На следующий день Джон искал овец повсюду - но так ни одной и не нашел. Он бродил туда-сюда, кричал, и звал, и свистел Плуту, пока, наконец, оба не устали и не отчаялись, и не измучились жаждой. Однако же в воздухе словно дрожало блеяние овец, и чуть слышный, мелодичный звук колокола звенел в тумане, не умолкая. И Джон понял, что эльфы спрятали его овец, и возненавидел их еще сильнее прежнего.
После того он уже не ходил в поля, ярко-зеленые под заколдованным туманом. Джон сидел дома и злился, глядя через дверь на тусклые леса вдали, отсвечивающие алым бликом под крохотным красным солнцем. Гризельда уже не могла петь, - так она устала и проголодалась. Когда же начали сгущаться сумерки, она вышла в сад собрать последние стручки гороха на ужин.
И пока Гризельда лущила горох, Джон, сидя в четырех стенах, снова заслышал крохотные тимпаны и далекие трели рогов, и нездешние звонкие голоса, подобные скрипкам кузнечиков, что звали ее и звали, и понял в сердце своем, что ежели не смягчится и не подружится с эльфами, то в один прекрасный день Гризельда непременно убежит к ним и бросит его на произвол судьбы. Джон почесал свою лохматую голову и принялся грызть широкий большой палец. Эльфы похитили его отца, похитили мать, могут и сестру отнять - да только он все равно не сдастся!
Так что Джон прикрикнул на сестру, и Гризельда, дрожа от страха, вернулась из сада с корзинкой и миской, и уселась дочищать горох в полутьме.